//Голова в облаках

Голова в облаках

Сергей Дудко (на фото) — художник, альпинист, мастер спорта, путешественник, участник и руководитель многочисленных экспедиций, восхождений, спасательных операций, большой и надежный, и улыбка у него хорошая — добрая и чуть печальная. Любовь к горам пришла в шестидесятые, когда учился в Краснодарском художественном училище — начиная с шестидесятых, альпинизм стал одним из главных увлечений советской интеллигенции. Той самой, которая космос, атом и большое кино. Еще одна особенность нашей страны. Стремление вверх. Конечно, альпинизм имелся и в других странах, и собственно зародился на западе, но столь массовое увлечение горами, пожалуй, было только у нас. Знакомство наше с Сергеем, случилось на высоте 4130 метров, на плече Эльбруса, в каком-то очень далеком уже марте или феврале, не помню точно. Помню адские метели и такую же холодрыгу. Собравшись зайти на Эльбрус, мы угодили в непогоду и вместе с другими альпинистами накрепко застряли в «Приюте одиннадцати» — некогда самой высокогорной гостинице в Европе, как раз те самые 4130 метров. Хорошее название для отеля, да? Меня подобные вещи просто завораживают. Еще одно столь же дивное название было у Стругацких: «Отель у погибшего альпиниста». Помните, одноименную повесть? Как раз наш случай — на Эльбрусе много таких альпинистов, очень… Хочется рассказать об этом приюте у самой макушки самой высокой горы Европы (5 642 м), легендарное было место. И какое-то знаковое. Как и Сергей Дудко тоже. Точнее, люди такого типа. Ну, чтобы и художник замечательный, и спортсмен, и людей спасал бы. Вы можете себе представить какого-нибудь Сергея Зверева — известная творческая личность, — в качестве участника спасательной операции? Ну, чтобы шел сквозь пургу, замерзал, но упрямо тащил какого-то незнакомого ему человека? Я вот — никак, хоть убейте. Сквозь пургу на каблуках?.. — нет, не могу. Я даже не уверен, человек ли он — Сергей Зверев…

Эльбрус. Сергей Дудко, холст, масло.   

В 1909 году восемнадцать пятигорских смельчаков под командой Рудольфа Рудольфовича Лейцингера — это был такой швейцарец, некогда приехавший в Россию, заболевший ею и навсегда осевший в Пятигорске, — совершали восхождение на Эльбрус. До высоты 4130 метров поднялись одиннадцать, и разбили лагерь. «Мы назвали это место «Приют одиннадцати», — писал впоследствии Ф. Дунаевский, участник экспедиции. — Название было одобрено Рудольфом Рудольфовичем, который, между прочим, нашёл это место вполне пригодным для хижины: «Я думаю, что она должна быть построена именно здесь, ибо выше нет уже скал, на которых можно было бы её основать, не опасаясь снежных завалов». («Пешком по Главному Хребту. Попытка восхождения на Эльбрус» 1909.) Рудольф Лейцингер был настоящим подвижником. При его активнейшем участии оборудовались туристские тропы и хижины, прямо у себя в доме разместил канцелярию Кавказского Горного Общества (одним из создателей, которого являлся), справочное бюро и нечто вроде краеведческого музея. Именно там выставлялись первые коллекции, собранные Обществом во время путешествий. «Молодой человек должен иметь возможность путешествовать, закалять себя, он должен увидеть свою великую родину для того, чтобы вырасти достойным гражданином, а поскольку необходимыми средствами учащиеся не располагают, государство обязано содействовать им в этом…» — вот о чем переживал «понаехавший» Рудольф Рудольфович, низкий ему поклон. Красота должна быть доступна всем. Умер Р.Р. Лейцингер в 1910 году, на венке от Кавказского Горного Общества было написано: «Дедушке русского альпинизма».

Спустя двадцать лет, уже после революции и гражданской войны, известный советский альпинист В.А. Раковский устроил там небольшую хижину и название это — «Приют одиннадцати» — закрепилось. В 1932 году на месте хижины появилось смешное зданьице (фото ниже), на сорок человек, примерно, с палатками на крыше, а летом 1937 года там начались серьёзные строительные работы. Первыми на будущую стройплощадку поднялись архитектор Н.М. Попов вместе с инженером Ф.А. Кропфом. Пройдет пять лет и супруга последнего, Любовь Сергеевна Кропф, будет воевать в особой альпинистской группе, здесь же на Эльбрусе. Но всё это будет потом, а пока один выбирал место для отеля, а второй изучал вопросы безопасности. «Все мы, конечно, приняли в этом самое деятельное участие, — вспоминал В. Кудинов в своей книге «Эльбрусская летопись», — много спорили о преимуществе того или иного места. Каждый доказывал правильность своего выбора. В дружеских беседах Попов ознакомил «эльбрусцев» с планами постройки трехэтажной гостиницы, рассчитанной на максимум удобств, возможных в сложных и суровых условиях высокогорья. С понятным нетерпением ожидали мы начала этого события».

Летом 1937 года снизу потянулись караваны ишаков, груженных взрывчаткой, инструментом и стройматериалами. Там, где не выходило у животных, поклажу несли люди (местные горцы получали плату за каждый килограмм груза — ох, уж мне этот «кровавый совок»). Работали по ночам — ночной холод надежно сковывал раскисавшую за день дорогу. «Подъем крутой и тяжелый. Идут караваны среди ледяных просторов Эльбруса, который сурово смотрит на людей, осмелившихся нарушить его вечный покой. Идут по белоснежному покрову, спрятавшему бездонные трещины ледников многометровым слоем слежавшегося фирна». («Эльбрусская летопись», В. Кудинов.) К осени почти всё было готово. Футуристическое здание напоминало дирижабль (архитектор Попов был не только альпинистом, но и строил дирижабли когда-то), округлая форма должна была надежно противостоять зимним бурям. Для защиты от ветра, стены были обшиты листами оцинкованной жести, под которыми лежали специальные теплоизоляционные плиты. Первый этаж (кухня, душевые, складские помещения) был из камня; второй и третий — из дерева, с комнатами-каютами, столовой и научными лабораториями. На полу — паркет, на стенах — линкруст. Котельная, электростанция, отопление, горячая вода, баня. Внутренние работы продолжались до глубокой осени и прервались только с наступлением холодов. В 1939 году отель принял первых постояльцев. Здесь надо остановиться и подчеркнуть — это был самый высокогорный отель в Европе. Не для избранных, для всех. «Первыми жильцами «Приюта одиннадцати» стали сотрудники Эльбрусской экспедиции [АН СССР], занявшие половину третьего этажа. Там они оборудовали прекрасные лаборатории, мало похожие на прежние — в палатках, на снегу. Теперь никто не беспокоился, что приборы неожиданно занесет снегом и проделанная работа пойдет насмарку. Они ходили именинниками, потирая руки от удовольствия и поминая добрым словом строителей. На том же этаже были комнаты для альпинистов… Москвич Леонид Коротков написал в книге отзывов: «…Я слышал о том, что на Эльбрусе строится гостиница. Но то, что мне довелось увидеть, превзошло ожидания. Пожалуй, не в каждом городе найдешь подобную гостиницу. Комната, в которой я живу, обращена к Эльбрусу, он стоит передо мной во всей своей красоте. Из окна видны многие вершины Кавказа и знаменитая Ушба, о которой я столько слышал. Часами любуюсь горами. Такого зрелища нигде больше не увидишь. Разве что в кино! Я сам строитель и поражен тем, что вся работа производилась вручную, без применения механизмов. Удивляет, каким образом удалось доставить наверх все необходимое для строительства гостиницы? Сюда даже налегке не каждый дойдет, здесь трудно дышать. Как же строители за короткое время сумели соорудить такой дворец? Преклоняюсь перед ними и думаю, что выражу общее мнение сердечной благодарностью: спасибо, товарищи!»

В августе 1942 года на Приюте находились начальник метеостанции с женой, метеоролог, радист и трое наших разведчиков-дозорных. Утром 17 августа там увидели, как с перевала Хотю-Тау спускается колонна немецких егерей. Силы были слишком неравны. Захватив наиболее ценное оборудование, зимовщики спустились в Баксанское ущелье, где стояла наша воинская часть. Эльбрус был занят без единого выстрела. «Мерцал закат, как сталь клинка. Свою добычу смерть считала…» (В. Высоцкий).

Справа виднеется краешек нашего Приюта, обратите внимание на деревянную будочку над пропастью — это уборная, да, мы к ней ещё вернемся. 

Заняв гостиницу, немцы поднялись на вершину Эльбруса и установили нацистские флаги. Всё это есть в немецкой хронике того времени, надо бы найти и выложить. Событие подавалось, как знаковое, как победа над Кавказом. Опять же, самая высокая гора в Европе. На самом деле Кавказ покорен не был. Практически все перевалы Главного Кавказского хребта держала Красная Армия. «Там, где день и ночь бушуют шквалы, тонут скалы грозные в снегу, мы закрыли грудью перевалы, и не пяди не дали врагу». Чтобы контролировать стратегическое Баксанское ущелье, немцы устроили на приюте артиллерийскую батарею. Уже в сентябре 1942 года ее штурмовал отдельный отряд 897-го горнострелкового полка.

Туман на Эльбрусе — одна из главных опасностей. Налетает в несколько минут — это ведь облака — и солнечный день превращается в непроглядную мглу. Не дай Бог сбиться с тропы и угодить в ледовую трещину! Но тогда, в сентябре сорок второго, расчет был на то, что севшее облако укроет атакующих и позволит подобраться, как можно ближе. К несчастью, туман  рассеялся. Завязался бой. Немцы имели преимущество — в горах побеждает тот, кто выше. К тому же они успели акклиматизироваться и неплохо себя чувствовали, в отличие от своего противника, измотанного подъемом и холодом. Дело, напомню, было на высоте 4000 метров, где и дышать-то непросто. Наши дрались отчаянно. Это видно по нашим сводкам и немецким воспоминаниям — в последних всё изумлялись столь ожесточенному упорству нападающих. Дело решили минометы. Потеряв две трети отряда, наши отступили. Потом Эльбрус штурмовали особые группы НКВД, включавшие горцев и опытных альпинистов, но тоже безуспешно — егеря хорошо закрепились. Около сотни советских воинов осталось там.  И до сих пор лежат, навечно вмерзшие в ледник, самый высокогорный в Европе. «Я крепко впаян в этот лед — я в нём, как мушка в янтаре…» (Ю. Левитанский).

Батарея простояла почти год. Место было неприступным, слишком высоко даже для тогдашней авиации. Хотя несколько раз получалось — летчики облегчали самолеты до предела. Но сам Приют не бомбили, рука не поднималась. Целили в орудийные позиции, дизельную электростанцию, склады. А когда немцы ушли с Эльбруса — они ушли сами, после Сталинграда обстановка на Кавказском фронте изменилась, — те тоже пожалели отель. Как-никак все были альпинистами, некоторые бывали тут до войны. Как это у Высоцкого: «А до войны вот этот склон, немецкий парень брал с тобою. Он падал вниз, но был спасен, а вот теперь, быть может, он свой автомат готовит к бою…» Взорвали метеостанцию, остаток боеприпасов и продовольствия, а приют — нет. Только оконные рамы повыламывали на дрова. Всё это есть в отчете группы советских воинов-альпинистов (на нижнем снимке), поднимавшихся на Эльбрус 9 февраля 1943 года, чтобы очистить вершину от нацистских штандартов.

Вот так и уцелел наш дирижабль. В 1949 году он был передан Академии наук СССР. В том же году восстановили дорогу из Терскола. Ещё через два года прямо по леднику проложили ЛЭП с проводами из специальной стали, выдерживающей ураганные ветры. Потом ледник неожиданно зашевелился и поглотил опоры. Ученые решили спуститься ниже, на «Ледовую базу». В 1957 году отель открылся для альпинистов и ещё долгие годы согревал горовосходителей всего мира. «Приют Одиннадцати» сгорел в 1998 году, вскоре после нашего с Сергеем Дудко знакомства — замерзший, заброшенный, почти бесхозный. Говорят, не то плеснули, не то поставили на плиту бензин вместо воды — ёмкости были схожи. Может и так, от горной болезни соображается туго. Но дело, конечно, не в чьей-то конкретной неосторожности, мы понимаем, пожар не причина, а следствие…

Ну, так вот… — это я, наконец, возвращаюсь к тому стародавнему марту. Метель гуляла неделю. Две дюжины альпинистов мерзли, блевали (горная болезнь — она такая, да), резались в преферанс, и ждали погоды. А метели там такие, что к расположенному снаружи сортиру протягивали трос — это чтобы не потеряться в пурге, случалось всякое, некоторые не возвращались. Непосредственно же клозет был знаменит своим роскошным видом на ущелье Иткол — прямо через очко — самый романтический сортир в моей жизни, ей-богу! Почти такой же, как на немецком фото выше. Иногда небесную хмарь растягивало, выглядывало солнце и принималось жарить изо всех сил, словно наверстывая упущенное. Мы отогревались, загорали, а Сергей расставлял мольберт, раскладывал краски, и принимался за работу. Время от времени, я расспрашивал его об искусстве. Допустим, почему одни рисуют так, что дух захватывает, а другие вообще не умеют — и ничего, живут себе, и неплохо, нередко получше первых. Вон, посмотрите ниже. Думаете, плохо выкрашенная стена? Ага, как же… Это живопись, картина, знаменитая работа «Без названия» (1954) знаменитого Марка Ротко, американского художника, представителя абстрактного экспрессионизма, одного из создателей «живописи цветового поля». «Произведение поражает своим масштабом (???!!!) и мастерским подходом к цвету…» — это из официального релиза Аукционного дома Sotheby’s (Нью-Йорк). Картина продана за 46,5 млн. долларов. Кстати, фантастическая эта «продажа» случилась незадолго до Киевского майдана 2013 года, будь он неладен, кто-то наверху любит шутить…

А Сергей водил себе кистью и неспешно говорил про новаторов, про то, как важно в искусстве быть первым, про необходимость поиска, эксперимента, неизбежность ошибок… Сергей — он добрый, он почти убедил меня тогда. А сейчас мне думается, что дело вовсе не в этом, а в чём-то ином, куда более простом и скверном. Чтобы искусство делало мир лучше, поднимало и так далее — оно, как минимум, должно быть понятно людям. Как может учитель научить чему-то, если его язык не понятен ученикам? Большая часть так называемого «современного искусства» оттого и непонятна, что никого учить (и уж тем паче поднимать) не собирается. И ладно бы всё предназначалось для декорирования стен, и продавалось бы в той же «IKEA», так нет же — ещё раз взгляните на цену, какие тут стены…

Шхельда. Сергей Дудко, холст, масло. 

Сергей Дудко — это вам не Марк Ротко, он рисовать умеет. И любит то, что рисует. А также тех, для кого рисует. Что важно. Может, самое важное. Будет возможность — непременно посмотрите его живопись в живую. У него частые выставки. Знаете… я вот не понимаю, как у него это получается? От его холстов, нет-нет, да повеет вдруг зябкой ледниковой свежестью. Правда! Иной раз, прямо мурашки по коже. «Великие предметы искусства только потому и велики, что понятны и доступны всем…» — как-то заметил Толстой. Как же вы были правы, уважаемый Лев Николаевич. И это, по всей видимости, касается не только искусства.

| Другие картины Сергея Дудко.

***
Алексей Арсеньев