//Мой друг Рус

Мой друг Рус

Это было давно. Страна и деревья были большими, была осень, была долина с правдивым названием «Долина Очарованья», был дождь — мелкий, октябрьский, неугомонный, — и был фестиваль КСП (клубов самодеятельной песни) одна тысяча девятьсот восемьдесят какого-то года. Правда, в те времена говорили не «фестиваль», а «слёт» — было такое славное и, главное, точное словцо. Тогдашние палатки имели по два брезентовых либо перкалевых крыла, и визборовское «крылья сложили палатки» являлось метафорой лишь отчасти. «Фестиваль» — прилепится позже, когда палатки станут комфортней, а крылья исчезнут, крылья всегда куда-то исчезают по мере умножения комфорта. «Крылья сложили палатки, их кончен полет…» — Визбор Иосич, как в воду глядел…

Но всё это будет потом, а тогда трещали костры, кипела влага на концах занимавшихся сучьев, кипела вода в котлах, кипела вокруг какая-то невиданная жизнь — пропахшая дымом, мокрым брезентом и еще чем-то терпким и неуловимо печальным, чем пахнет только в осеннем лесу. Люди спорили, хохотали, пели и читали стихи — всё как-то без затей, хорошо и просто, наливая чай или подкладывая дрова в костёр, — и все были какими-то удивительными. Во всяком случае, так мне — тогда ещё совсем школьнику, — казалось (да и сейчас так кажется, если честно).

Вечером был концерт. Ах, какой это был концерт! На просторной поляне белел шатер (некогда бывший парашютом модели «Д-5») с крохотной сценой и лоскутным, как и полагается испокон веку, задником. Микрофонная стойка (некогда бывшая лыжной палкой) была облеплена микрофонами, от которых тянулись провода к первому зрительскому ряду, сплошь состоявшему из задумчивых очкариков с магнитофонами: бобинными, кассетными, громоздкими и смешными. А дальше гудела публика — три-четыре тысячи, не меньше! На сцену поднимался очередной бородач с гитарой и то ли пел, то ли рассказывал нечто очень задумчивое и не очень разборчивое. Время от времени, что-то замыкало, искрило и гасло — и тогда кто-то, чертыхаясь и подсвечивая себе фонариком, копался в потрохах самодельного усилителя, а зрители хохотали и подначивали исполнителя, растерянно мигавшего очками. А я смотрел вверх, откуда летел бесконечный дождь (а может, это мы летели ему навстречу?) и думал, что сверху — ну, совсем уж сверху, — наш шатер похож на светляка: то зажигающегося, то затухающего… Да, я был очень мечтательным подростком. А дождь всё сыпал и сыпал, барабанил по плащам, зонтам, полиэтиленовой пленке…

Не уйти никуда-никуда.
Прислонившись, к конструкции шаткой,
Славно мокнуть в обычной палатке —
Это тоже наука, друзья…

К автору этих строк (и этого слёта), я постепенно подбираюсь. Сейчас-сейчас…

 

В полночь концерт закончился, угас, а точнее рассыпался на множество маленьких концертиков, и те забурлили вокруг костров (это так и называлось: «костры»), и теперь следовало «ходить» по ним, спотыкаясь в насквозь промокших потемках, подпевать нестройным хором и выпивать бессчетное количество чая — краснодарского, самого северного в мире, — и это, дорогие мои, было замечательно.

И был там один костер… Нет, сначала был дружный, далеко разносившийся хохот. Я двинулся на звук и скоро завидел костер, вокруг которого толпилось особенно много народу. Собственно, костра даже видно не было — о его наличии приходилось судить по растянутой над головами и подсвеченной костром плёнке, то и дело вздымавшейся от хохота. (Пожалуй, её всё-таки поддувал нагретый костром воздух, но мне хотелось думать, что это был хохот… да и сейчас так хочется, если честно). Я протиснулся к огню и увидел подвижного человека с гитарой, которого все здесь, похоже, хорошо знали. И любили. Дождь тарахтел по пленке, собирался в лужицы и лился за шиворот — но люди не замечали этого. И я не замечал. Ловко подтренькивая себе на гитаре, человек пел:

«Во дни разлук и тягостных сомнений…» —
Как нам писал из Франции Тургенев,
Не зная горьких мук и долгих сожалений,
Она уехала с другим купаться в Крым.
Я ж по тайге бреду, как аллигатор,
Тащу огромный щелочной аккумулятор…

Уже потом я узнал, что это было «Геологическое танго» Владимира Туриянского. (Нет, всё-таки, тамошние люди были и впрямь удивительные — все знали, о чем «писал из Франции» Тургенев. ) Человек у костра тоже бывал геологом, точнее геофизиком. Надо сказать, что советские геологи были представителями совершенно особой человеческой породы, ничуть не менее ценной, чем та, что они искали по роду своей деятельности. Одна из самых романтических профессий в те незабвенные времена. Если бы им тогда сказали, что все они лузеры (неудачники), поскольку это, конечно, чистое лузерство «славно мокнуть в обычной палатке», а виннерами (победителями) однажды станут те, кто просто присвоит результаты их самоотверженного труда, войдет в список «Форбс» и выйдет из России, поскольку жить в России тоже лузерство, если бы им тогда рассказали об этом — они бы здорово посмеялись. С чувством юмора там было всё в порядке, в тайге без этого никак.

Зачем-зачем я не пошел в гомеопаты?
К чему ни слушался, ни мамы, и не папы?
И вот теперь мои мозолистые лапы
Не для её, залитых солнцем плеч…

«А спой ещё эту, Рус! — хохотали люди. — И эту… ну, как её?.. да ты знаешь!» Темный лес шелестел дождем и обступал нас, а мы обступали костер, подле которого творилось незатейливое человеческое волшебство. Вот так я и увидел его впервые. Рус, Руслан, Саныч, Шмаков, а если полностью, то Руслан Александрович Шмаков. Но так его тогда мало кто звал. Да и сейчас тоже. Во всяком случае, те, кто знают. А знают многие — десятки, а может и сотни тысяч по всей стране. И уже не только по нашей. Почему? А Бог его знает, почему… Ни в телевизоре его, ни в интернете — а вот знают. Русов магнетизм объяснить невозможно, отрицать бессмысленно — дар…

Руслан Шмаков, 1984.

Познакомились мы позже, в клубе самодеятельной песни «Орион». Дивное было местечко — где-то там же, в середине восьмидесятых, что-то не припомню более точного адреса, — людное, шумное, с концертами, спорами, спектаклями и посиделками за полночь. С тех пор и дружим. Смотрите, как хорошо и просто:

Я пройдусь лесной дорожкою,
Заблужусь в лесной стране.
Майский жук, живою брошкою —
На штормовку сядет мне…

Это он так пишет — славно, да? Ах, сколько ж было пройдено лесных дорожек… Когда-то давно, Рус нащупал главную формулу жизни. Не знаю, где и как — может, родился таким? — в общем, он как-то понял, что самые важные на свете вещи — это не вещи. И научился отделять то, без чего можно обойтись, от того, без чего обходиться нельзя. Потому что в жизни, количество — денег, шмотья, лошадиных сил под капотом или квадратных метров в квартире, — никогда не переходит в качество. Тут иная диалектика, тут «качество» — это всегда отказ от «количества». Это мало кому удается. Это требует мужества. Потому, что это значит, быть не как все… Обычно, от таких отворачиваются, но тут вышло ровно наоборот. Двери его дома не закрывались — там всегда кто-то ночевал, чаёвничал, бренчал на гитаре, хвастался или жаловался, занимал деньги (а также книги, рюкзаки, гитары) и пропадал навсегда. Рус сочинял спектакли и слеты, затевал походы и клубы, водил в горы школьников и обучал их изобретательству, возился с начинающими поэтами и ссорился с опытными (всё искренне и принципиально бесплатно). Была, помню, даже авторская школа игры на гитаре по собственной, почти «оккамовской» (не умножать сущности без надобности) методике, с какими-то ловкими таблицами и замечательным дипломом (нужно найти и опубликовать, совершенно уникальная штука).

Много лет Рус изобретал разборной парусник, это была чертовски вздорная и обаятельная идея: вытащить из рюкзака нечто компактное и складное — ну, как палатку, к примеру, — развернуть, надуть, и получить… яхточку. И поплыть, куда глаза глядят. «Смотри, какая красивая!» — Рус собирает пальцы в щепоть, по-гурмански подносит к губам и причмокивает. Он любит этот жест. Когда мы встречались, он непременно показывал очередную и всё более совершенную версию корабля, любовно вычерченную в клетчатой школьной тетрадочке. Это и впрямь было красиво. Даже, как чертеж. А, кроме того, там действительно чувствовались конструкторские находки. А ещё это было очень изящно. И остроумно. Только корабля всё не было. Сроки его постройки всё отодвигались и отодвигались и, в конце концов, мы начинали подшучивать, дескать, бывают в жизни такие процессы, которые важнее результата (хотя, если вдуматься, все главные процессы устроены именно так, начиная с самой жизни). А затем его сын Иван неожиданно вырос и превратился в очень толкового студента инженерного факультета. И теперь вот сидишь и думаешь: а не результат ли это тех самых бесконечных почеркушек? Не затем ли они, на самом-то деле, столь упрямо и долго перечерчивались? Неисповедимы пути, сами знаете Кого…

Руслан Шмаков (слева) и Николай Хнаев (справа), где-то в начале девяностых.

Рус — это авторская (она же туристская, бардовская и т.п.) песня. Зачинатель, вдохновитель и веселый моторчик нашего южного, что ли, потока в этом уникальном отечественном движении. Да, наверное, всё случилось бы и без него, не спорю, но, наверняка, как-то иначе. В этом «как-то» и заключается самое главное… Тут, конечно, многие поморщатся: знаем мы эти песни, «тысячи графоманов с гитарами», как иронизировал Бродский и, вообще, надо либо за деньги, либо никак, на худой конец ходить в караоке, а так — несерьезно и т.д. Всё верно, так и есть, даже возражать скучно. А главное, бессмысленно. Я лучше расскажу две коротких истории.

Первая случилась несколько лет назад на краснодарском КСП, теперь он зовётся «Старый, добрый…» (всё истинная правда: и старый, и добрый). Я раскуривал трубочку неподалеку от сцены и наблюдал за одним исполнителем — тот терпеливо поджидал своей очереди. Исполнитель был немолод, неказист, провинциален, словом, типичный «ватник», как нынче говорят наши тяжелобольные соседи. Наконец, его объявили. Запинаясь, он вышел на сцену и, также запинаясь, спел пару своих песен — столь же неказистых, как автор, — но люди хлопали, и хорошо, публика у нас добродушная. Человек поблагодарил, спустился со сцены и прошел мимо меня, прижимая к груди свою очень недорогую гитару. В невидящих его глазах блестели слезы — такие огромные, дурацкие и чудесные. Похоже, там всё было впервые: и сцена, и микрофон, и когда все смотрят, и когда хлопают… Знаете, это очень важно — вот чтобы однажды пригласили на сцену и похлопали. Надеюсь, вы понимаете, о чем я. У Хемингуэя был очень точный рассказ на этот счет: «Там, где чисто и светло…» Черт его знает почему, но я и сам едва не расплакался.

Вторая история приключилась совсем в ином месте, очень далеком (во всех смыслах) от первого. Совершенно случайно, я оказался на встрече Андрея Васильева со студентами какой-то коммерческой киношколы — нечто вроде лекции или мастер-класса. Васильев, если кто не знает, это продюсер «Гражданина поэта» и «Господина хорошего» — таких довольно дурно слепленных политических антреприз. Через несколько минут, я уж не помню повода, «лектор» неожиданно сформулировал смысл нашей с вами жизни: «Мы живём для того, чтобы жрать, пить и трахаться». Студенты захихикали, хотя Васильев вовсе не шутил, а я стоял и вспоминал, как в девяностых годах, он затевал чуть ли не первый в Москве «секс по телефону», и слоган тоже был придуман им: «Вера, надежда и особенно любовь».

К чему я это всё рассказываю? Я, собственно, хочу объяснить, чем же на самом деле занимается мой друг Рус и его замечательная половина Лена Варенцова. Уж не знаю, поймёте ли вы меня… Вся эта огромная организационная, человеческая и душевная работа — это, знаете ли, такая социальная терапия. Многолетняя, упорная и, возможно, даже бессмысленная, но столь необходимая нам борьба с раковыми клетками вроде Андрея Васильева.

«Главное в авторской песне то, что это не песня…» — заметил как-то Высоцкий. Всё верно, Владимир Семёнович, так оно и есть. Феноменальная (только ведь у нас, почему?) разновидность массового помешательства, пандемия, стихопение, особо заразный штамм русского языка — вот, что такое «авторская песня» на самом деле. Тот самый чернозём, без которого невозможны цветаевы и пастернаки. Та самая почва, из которой произрастает великое древо российской словесности. Роскошное, величавое, упирающееся в небо, а, может, и поддерживающее его…

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен,
На радость вам и мне.
(А. Ахматова)

И где-то меж этих раскидистых ветвей, обитает и наш, пусть и несколько постаревший, но по-прежнему легкий на подъём, муравей. И, конечно же, обо всём этом даже не задумывается. И дай ему Бог здоровья. И новых песен. И вообще.

Руслан Шмаков, наши дни.

Рус — поэт. Легкий, простой, точный. Иногда чуть грубоватый, иногда чуть длинноватый, но всегда очень искренний и очень свежий. Ну, как воздух в горах. Особенно осенью, когда небо уже иное (особенно если подобраться к нему поближе), и листья шуршат под ногами, и этот чудный печальный запах, и видно особенно далеко. И где-то внизу петляет дорога. И гитара тренькает. И чай уже заварился, можно разливать. И стих звучит — задорен, нежен, на радость вам и мне…

Только эти дни промчались, как по ветру облака,
Пролились дождем по нашему костру.
И простужена весною — голова моя легка,
Одуванчик серебристый на ветру…

***

Выстрел | Исп. Руслан Шмаков.


Как-то в марте, в понедельник… | Исп. Руслан Шмаков.


***
Алексей Арсеньев