//Маленькие истории большой войны

Маленькие истории большой войны

Все уже были крепко подшофе, когда хозяин ввел в комнату нового гостя — высоченного старикана с добрым лошадиным лицом и палочкой в жилистой руке, тот сильно прихрамывал. (Всё случилось лет пятнадцать тому назад, может чуть больше, в одной незабвенной московской квартире, интеллигентской и буйной.) Познакомились. Рука у гостя оказалась хорошая, сухая и крепкая. Какой-то профессор из Баварии. По-моему, славист – но это я уже не точно… (Помните, как доктор Лукашин говорил в «Иронии судьбы»?) Во всяком случае, русский у него был превосходный — с этаким приятным акцентом и чудными архаизмами вроде «не извольте беспокоиться» или там «премного благодарен». Улыбается виновато, дескать, учился по русской классике, и тут же разводит руками: «Мы все учильись поньемногу, чьему-нибудь да как-нибьюдь…» Впрочем, всё это выяснилось несколько позже, а тогда, когда он вошел, мы громко спорили о дорогах – какие у нас, да какие у них, и почему так, и о причинах двух наших национальных проблем, одна из которых, тоже дороги, в общем, вы понимаете. И я рассказал этот наш старинный анекдот, вычитанный у Лихоносова в его «Маленьком Париже», как-де в николаевские времена в одной из Екатеринодарских луж утонул линейный казак вместе с лошадью — точнее, верхом на ней, – столь глубокой оказалась трясина. И закончил свой рассказ в том ироническом смысле, что эта самая лужа до сих пор на своем месте, имеет статус «объекта исторического наследия» и охраняется государством, как вечный памятник нашему вечному же бездорожью. Тут наш старикан зарозовел, прямо глаза заблестели. «А я, — говорит, — простите великодушно, бывал у вас в Краснодаре!» Кто-то, разумеется, тут же поинтересовался, мол, не в войну ли?.. А гость простодушно кивает – да-да, именно тогда! – и машет длинными руками, дайте рассказать и всё тут! Ну, мы замолчали, конечно, раз такое дело. Налили и стали слушать.

В 1942 году он работал у своего дядюшки, чуть ли не в колбасной лавке, и звали его, положим, Фрицом. Осенью ему стукнуло восемнадцать и парня мобилизовали. Остригли, выдали паек, поставили в колонну, а та зашагала на станцию, превратилась в эшелон и потянулась к востоку. «Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt!» (Германия, Германия превыше всего, превыше всего на свете!). Паровоз пыхтел-пыхтел, чухал-чухал и, в конце концов, причухал на станцию «Краснодар-1». Да-да, она и тогда так называлась. Стояла осень – дождливая и ласковая.

Краснодар, 1942.

На следующий день новобранцев переодели в хаки, переобули в сапоги, выдали винтовки и прочее, а еще через день-другой усадили в кузов грузовика, и опять повезли куда-то. Город превратился в станицу, в облетающие сады и огороды, а дальше потянулись поля, лесополосы, степь, перелески. Солнце клонилось к закату, молодежь дружно кемарила (служившие в армии, знают, как охота спать первое время), и наш долговязый Фриц тоже клевал себе носом, то и дело наваливаясь на низковатое для него ограждение кузова. Он сидел последним, у заднего борта.

Краснодар, 1942.

Ночь опустилась быстро, как это водится на юге. Дождь зашелестел, машина свернула на проселок. Дорога становилась всё хуже, но водитель не включал фар — что такое партизаны немцы уже хорошо знали. Прошло ещё какое-то время, и машина угодила задним колесом в глубокую рытвину — одну из наших вечных, коварно прикрытых водой, российских колдобин. Корма грузовика ухнула книзу, затем подпрыгнула кверху — и спящий Фриц вылетел из кузова. А спустя ещё пятьдесят, примерно, метров, две дюжины оставшихся в кузове немцев подбросила к небу (во всех смыслах) фугасная мина. Дальше защелкали выстрелы, из придорожных зарослей показались быстрые тени, добили раненых, собрали оружие и канули в ночь. То ли диверсанты, то ли партизаны — этого мы уже никогда не узнаем. В общем, той ночью «Бавария» проиграла «Кубани» вчистую — в эти игры, мы умеем играть как никто, да. Правда, наш герой застал только начало – от неожиданной и резкой боли в ноге, он потерял сознание.

Краснодар, 1942.

Утром его подобрал патруль. Перелом оказался серьезным – со смещениями, подвывертами и прочими неприятностями, которые не лечились в те времена, да и позже тоже не лечились — в общем, до тех пор, пока наш Гавриил Илизаров не изобрел свой знаменитый аппарат. Парня промурыжили в госпитале (тот располагался в 1-ой городской больнице), а затем отправили в Германию, где дали нашивку за ранение и комиссовали, в конце концов. Фриц вернулся домой, торговал сардельками в дядюшкиной лавке, увлекся русским языком (поначалу тайком), а после войны поступил на филфак и стал специалистом по русской литературе. Добрым, улыбчивым и сильно прихрамывающим, но когда он стоит за кафедрой — этого незаметно. О русских дорогах говорит с огромной теплотой.

***
Алексей Арсеньев